Три рубля

В тот летний вечер я приехал из деревни в наш уездный город по железной
дороге, часу в девятом. Было еще жарко, от туч сумрачно, надвигалась гроза.
Когда извозчик помчал меня, подымая пыль, от вокзала по темнеющему полю,
сзади вдруг что-то вспыхнуло, дорога впереди на мгновенье озарилась золотом,
где-то прокатился гром и крупными звездами зашлепал по пыли и пролетке
быстрый, редкий дождь, тотчас, же прекратившийся. Потом пролетка, сорвавшись
под изволок с мягкой дороги, задребезжала по каменному мосту через
пересохшую речку. За мостом дико чернели и металлически пахли городские
кузни. На дороге в гору горел запыленный керосиновый фонарь...
В гостинице Воробьева, лучшей в городе, мне, как всегда, отвели комнату
со спальней за перегородкой. Воздух в этой комнате с двумя затворенными
окнами за белыми коленкоровыми занавесками был горяч, как в печи. Я приказал
коридорному отворить окна настежь, принести самовар и поскорей подошел к
окну: в комнате дышать было нечем. За окном уже чернела темнота, в которой
то и дело вспыхивали молнии, теперь уже голубые, и катился точно по ухабам
гул грома. И, помню, я подумал: до того ничтожный городишко, что даже
непонятно, зачем так грозно вспыхивает над ним этот великолепный голубой
свет и так величественно грохочет, сотрясается мрачное, невидимое небо. Я
пошел за перегородку и, снимая с себя пиджак и развязывая галстук, услыхал,
как влетел с самоваром на подносе коридорный и стукнул в круглый стол перед
диваном. Я выглянул: кроме самовара, полоскательницы, стакана и тарелки с.
булкой, на подносе была еще чашка.
- А чашка зачем? - спросил я.
Коридорный ответил, заиграв глазами:
- Там вас одна барышня спрашивает, Борис Петрович.
- Какая барышня?
Коридорный пожал плечом и манерно усмехнулся.
- Понятно какая. Очень просила впустить, обещала рубль на чай, если
хорошо заработает. Видела, как вы подъехали...
- Из уличных, значит?
- Ясное дело. Таких у нас никогда незаметно было: приезжие обыкновенно
за барышнями к Анне Матвеевне посылают, а тут вдруг какая-то сама входит.
Ростом замечательная и вроде гимназистки.
Я подумал о скучном вечере, который предстоял мне, и сказал:
- Это забавно. Впусти ее.
Коридорный радостно исчез. Я стал заваривать чай, но в дверь тотчас
постучали, и я с удивлением увидал, как, не дожидаясь ответа, в комнату
развязными шагами больших ног в старых холщовых туфлях вошла рослая девушка
в коричневом гимназическом платье и соломенной шляпке с пучком искусственных
васильков сбоку.
- Вот шла и забрела на огонек к вам, - с попыткой иронической усмешки
сказала она, отводя в сторону темные глаза.
Все это было совсем не похоже на то, что я ожидал, я слегка растерялся
и ответил не в меру весело:
- Очень приятно.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (3) : 1 2 3

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Он думал, что дело музыки есть выражение чужой, разнообразной жизни, а
не одной своей, - своей мало, личное тело слишком узко для помещения в нем
предмета, представляющего вечный и всеобщий интерес, а не вечно жить - не
надо. И Сарториус выбирал среди встречных людей, кем ему стать из них, чтобы
узнать чужую тайну для музыки.
Воображение другой души, неизвестного ощущения нового тела на себе не
оставляло его. Он думал о мыслях в другой голове, шагал не своей походкой и
жадно радовался опустевшим и готовым сердцем. Молодость его туловища
превращалась в жадное вожделение ума.
Улыбающийся, скромный Ленин сторожил на площадях и улицах все открытые
дороги свежего, социалистического мира, - жизнь простиралась в даль, из
которой не возвращаются.
Одна миловидная девушка, с которой можно было бы прожить полжизни,
посоветовала Сарториусу съездить на Крестовский рынок - там иногда выносят
инструменты, она сама учится в музыкальном техникуме, только не по классу
скрипки. Сарториус хотел несколько минут превратиться в ее мужа, но прежде
поехал за скрипкой.

2

Крестовский рынок был полон торгующих нищих и тайных буржуев, в сухих
страстях и в риске отчаяния добывающих свой хлеб. Нечистый воздух стоял над
многолюдным собранием стоячих и бормочущих людей, - иные из них предлагали
скудные товары, прижимая их руками к своей груди, другие хищно приценялись к
ним, щупая и удручаясь, рассчитывая на вечное приобретение. Здесь продавали
старую одежду покроя девятнадцатого века, пропитанную специальным порошком,
сбереженную в десятилетиях на осторожном теле; здесь были шубы, прошедшие за
время революции столько рук, что меридиан земного шара мал для измерения их
пути между людьми. В толпе торговали еще и такими вещами, которые навсегда
потеряли свое применение - вроде капоров с каких-то чрезвычайных женщин,
украшений от чаш для крещения детей, сюртуков усопших джентельменов, брелков
на брюшную цепочку, урыльников доканализационного периода и прочего, - но
эти вещи шли среди местного человечества не как необходимость, а как валюта
жесткого качественного расчета...

Андрей Платонов
«Московская скрипка»