Крик

Однажды, ранней весной, шли мы в Батум из Порт-Саида. В Стамбуле были
чумные случаи, дела наш грузовик там не имел; мы решили миновать Золотой
Рог, а рассвета дождаться в Коваках, у входа в Черное море: ночью из Босфора
не выпускают. И вот отправили с нами из Дарданелл двух турок, двух
карантинных стражей, дабы они удостоверили, придя в Коваки, что остановки на
Босфоре не делалось.
Снялись мы из Дарданелл в четыре. В пять матросы обедают. Перед обедом
полагается им по манерке спирту. Но был чистый четверг, некоторые сочли за
грех пить в такой день. А чтобы спирт не пропадал даром, поднесли -- для
потехи -- туркам. Спирт свалил их, непривычных к вину, с ног, и они заснули:
один, рослый, дюжий, на корме, над самым винтом, другой, маленький, на
крышке трюма между кормой и машинной частью. И перед тем, как заснуть, этот
маленький долго бормотал и по-турецки, и по-гречески, и даже по-русски:
-- Русс - карашо, араб -- нет карашо! Он рассказывал, что у него,
человека простого и бедного, жена была такая красавица, что он даже по имени
не звал ее никогда, а говорил: "Джаным, сердце мое", что она уже давно
умерла, родив ему сына, что и сын его был красив, нежен и почтителен, как
девушка, да увезли его в Стамбул, отправили на войну, в Аравию. А уж из
Аравии не вернешься, нет! -- говорил он. И, вскакивая, громко вскрикивал,
как бы стреляя из карабина, падал на спину, изображая убитого наповал, и
задирал свои кривые ноги в шерстяных полосатых чулках. Штаны его, очень
узкие книзу, были в заплатах, мундир - коротенький, истрепанный, феска
грязная, бараньи глаза мутны, усы вислые, подбородок давно не брит, лицо все
в морщинах. И матросы хохотали и жалостно говорили:
-- Вино-то, вино-то, братцы, что делает!
Вечером я лег спать, приказав разбудить себя, лишь только откроется
маяк. Около двух часов ночи вестовой постучу в дверь моей каюты и негромко
сказал:
-- Подходим.
Я оделся и вышел. В кают-компании тускло и печально горел один рожок.
Легкий свежий бриз дул в открытую дверь, за которой синела лунная ночь, и,
сухо шелестя, чуть трепетали перистые веточки карликовой японской пальмы,
стоявшей в горшке у камина. Среди тишины, царившей всюду, выделялись только
этот шелест да медленное постукивание стенных часов. А чуть слышный звон
рюмок, которыми увешан потолок в буфете, и та слабая дрожь, которой дрожит
весь пароход от машины, работающей в глубине его глухо и мерно, как огромное
сердце, не нарушали тишины. Я вышел на левый борт -- и загляделся на
приближающийся Стамбул, на редкие ночные огни его, матово блестевшие за
белесым тонким паром, на его призрак, фантастический и величавый,
таинственно-бледный на синеве лунной ночи...
Потом поднялся на мостик. Глядя вперед, за фок-мачту, дежурили у
телеграфа капитан и вахтенный помощник, в шапках, в теплых куртках.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (3) : 1 2 3

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Кстати, мы можем присесть… Гм, да… Мысленным взором я созерцаю прекрасное утро на острове Кубе, вижу там табачные плантации, тоже созданные рукой творца. Тропическая природа богато одарила прекрасный остров. Поспел обильный урожай первосортного табака. Бог создал негров, чтобы они трудились над его дарами. Всевышний направляет их руки, дабы они сушили благоуханный лист. Оттуда его развозят по всему свету через моря и океаны. Везут его и к нам, и бог хранит корабли и оберегает жизнь моряков. Наконец корабль подходит к берегу, и ящики аккуратно выгружают на пристани. Вот, смотрите, дети, у меня в руках как раз такая сигара — труд усердных негров. Видите, я ее зажигаю? Я делаю это с величайшей благодарностью богу за то, что он уберег от всяческих бед плантации Гаваны… Да, — продолжал отец Петр, затягиваясь и выпуская клубы дыма, — вы слышите, как благоухает сигара? Видите, как дым возносится подобно жертвенному фимиаму? Знайте же, что я курю единственно в знак приязни к чернокожим земледельцам, что возносят хвалу господу за хороший урожай. Да, дети мои, во всем уповаем мы на волю Божию. Куда ни глянь, всюду видишь следы его благодати. Посмотрите, как пестро разукрасилась природа, как играет всеми красками осенняя листва. А ярче всего пылают огненные плоды рябины. Вседержитель помнил о нас в своей неизреченной милости. Вот она, дети мои, премудрость Божия! Но, дети мои, бог не одними лишь красками радует людей, призывая их воздать ему хвалу. Спаситель и покровитель душ человеческих знает наши бренные нужды. Он велит зреть овощам и сочным плодам и даже вот эти прекрасные ягоды рябины поставил на службу человеку. Люди издавна страдают недугами телесными и душевными. Слабое тело ослабляет и дух человеческий. И вот премудрый уже давно указал нам различные плоды, растения и травы. Из них приготовляются лекарства и настойки. Люди, руководимые божественным промыслом, сделали и из рябины такой благословенный укрепляющий дух напиток. Отец Петр с набожным видом достал из кармана объемистою сулею с рябиновкой. Запрокинув ее и глотая золотистый ликер, он блаженно улыбался. Потом отложил сулею и продолжал: — Да, дети мои, безграничное милосердие Божие наводит нас на глубокие размышления...

Ярослав Гашек (Jaroslav Hasek)
«Хвала богу»