Легенда

Под орган и пение, -- все пели под орган нежное, грустное, умиленное,
говорившие: "Хорошо нам с тобой, господи!" -- под орган и пение вдруг так
живо увидел, почувствовал ее, -- мой вымысел, неожиданный, внезапный,
неведомо откуда взявшийся, как все мои подобные вымыслы, -- что вот весь
день думаю о ней, живу ее жизнью, ее временем. Она была в те давние дни, что
мы зовем древностью; но видела вот это же солнце, что вижу и я сейчас, эту
землю, столь любимую мной, этот старый город, этот собор, крест которого все
так же, как в древности, плывет в облаках, слышала те же песнопения, что
слышал нынче и я. Она была молода, ела, пила, смеялась, болтала с соседками,
работала и пела, была девушкой, невестой, женой, матерью... Она умерла рано,
как часто умирают милые и веселые женщины, и была отпета в этом соборе, и
вот уже несколько веков нет ее в мире, где без нее было столько новых войн,
новых пап, королей, солдат, купцов, монахов, рыцарей, меж тем как все лежали
и лежали в земле ее пористые кости, ее пустой маленький череп... Сколько их
в земле, этих костей, черепов! Все человеческое прошлое, вся людская история
-- сонмы, легионы умерших! И будет день, когда буду и я, сопричисленный к
ним, так же страшен своими костями и гробом воображению живых, как все они,
-- то несметное полчище, что затопит всю землю в оный Судный час, -- и
все-таки будут новые живые жить мечтами о нас, Умерших, о нашей древней
жизни, о нашем давнем времени, что будет казаться им прекрасным и
счастливым, - ибо легендарным.

Оригинальный текст книги: Библиотека Максима Мошкова.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (1) : 1

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Данная поэма почти целиком была написана на горных развалинах Терм
Каракаллы, среди цветущих прогалин и густых кустарников, покрытых пахучими
цветами, что распространяются в виде все более и более запуганных лабиринтов
по огромным террасам и головокружительным аркам, висящим в воздухе. Яркое
голубое небо Рима, влияние пробуждающейся весны, такой могучей в этом
божественном климате, и новая жизнь, которой она опьяняет душу, были
вдохновением этой драмы.
Образы, разработанные мною здесь, во многих случаях извлечены из
области движений человеческого ума или из области тех внешних действий,
которыми они выражаются. В современной поэзии это прием необычный, хотя
Данте и Шекспир полны подобных примеров, - и Данте более чем кто-либо
другой, и с наибольшим успехом, прибегал к данному приему. Но греческие
поэты, как писатели, знавшие решительно обо всех средствах пробуждения
сочувствия в сердцах современников, пользовались этим сильным рычагом
часто. Пусть же мои читатели припишут эту особенность изучению созданий
Эллады, потому что в какой-нибудь другой, более высокой, заслуге мне,
вероятно, будет отказано.
Я должен сказать несколько чистосердечных слов относительно той
степени, в которой изучение современных произведений могло повлиять на мою
работу, ибо именно такой упрек делался относительно поэм гораздо более
известных, чем моя, и, несомненно, заслуживающих гораздо большей
известности. Невозможно, чтобы человек, живущий в одну эпоху с такими
писателями, как те, что стоят в первых рядах нашей литературы, мог
добросовестно утверждать, будто его язык и направление его мыслей могли не
претерпеть изменений от изучения созданий этих исключительных умов.
Достоверно, что если не характер их гения, то формы, в которых он сказался,
обязаны не столько их личным особенностям, сколько особенностям морального и
интеллектуального состояния тех умов, среди которых они создались...

Бальмонт Константин Дмитриевич
«Освобожденный Прометей»